Zagranitsa

Курица не птица...
(начало поговорки)

1986 год. Наконец-то после стольких лет первая заграница. Польша.
Сначала несколько собеседований. Мы в костюмах и галстуках, начитавшись до одури последних газет и трясясь, как десятиклассники при поступлении в институт, по очереди сидим перед комиссией.
Бог знает из кого эта комиссия состояла: из активистов, ветеранов партии, фронтовиков, а иногда и просто примазавшихся бездельников.
Вопросы, вопросы: последняя речь Горбачева, положение на Ближнем Востоке - насколько я знаю, там положение всегда было напряженным - роль компартии в мировой тусовке.
Правильные ответы определяли вашу потенцию для поездки - а вдруг подойдут в Польше на улице и спросят:
-А какие союзники были у фашистской Германии во 2-й мировой войне?
А вы как раз и не знаете; или:
- В каком году состоялся съезд "победителей"? А вы говорите:
- Чего-то я не в курсе,- это ж какой позор! Любой поляк может вам тут же в морду плюнуть, и престиж нашей страны упадет донельзя.
Валера Ефремов и наша милая костюмерша Танечка ходили пересдавать, т.к. неточно назвали союзников - остальных Бог миловал.
Особенное внимание уделялось личной жизни выезжающего. К тому моменту я был уже давно разведен, но должен был толково объяснить по какой причине.
Само собой разумелось, что советский человек, если уж создал семью, то обязан ее сохранять, а то опять же вдруг за границей спросят - что тогда?
Было ясно, что вопросы о съездах партии и о сложном отношении произраильских группировок к палестинскому движению лишь предваряли главный вопрос о причине развода.
Ну, конечно. Ведь на все остальные вопросы члены комиссии уже более или менее знали правильные ответы, и чисто по-человечески понять их было можно.
Каждый раз у меня бывало сильное искушение свалить все на дуру жену, которая не знает на память "апрельские тезисы", но я вовремя спохватывался, обычно краснел и отвечал, что причины моего развода лежат в области компетенции медицинских органов.
Многозначительные взгляды, которыми обменивались члены комиссии, показывали, что это политически самый правильный ответ.
Забыл еще сказать, что всему этому предшествовала принудительно-унизительная проверка здоровья, перед которой меркнет прием в отряд космонавтов.
12-14 врачей-специалистов должны были дать заключение, выраженное в общем виде словами "практически здоров".
Мы сначала думали, что это забота государства о нас. Только потом стало ясно, что чиновники страшно боятся за валюту, которую пришлось бы заплатить, случись за границей что-нибудь с нашими зубами или еще с чем.
Мы попытались, правда, совместить "приятное с полезным".
Я, например, после разных кардиограмм попробовал спросить у главного врача, женщины с революционной внешностью и "Беломором" в зубах, ставившей обобщенный диагноз:
-Какие будут Ваши рекомендации? Она подняла от бумаг усталые глаза за толстыми стеклами, перекинуло "Беломорину" в другой уголок рта:
-Да на тебе пахать можно!
В общем зубы и другие органы, внушающие подозрение, были вырваны, а мы все оказались "практически здоровы".
Уже перед сомой, самой поездкой был еще инструктаж, вернее - собеседование с бойким, веселым гражданином в синей рубашке, который, сидя на столе, свесив одну ногу, поучал:
- Поляки - они, как дети. Во время контактов избегайте фамилии Буденный. Для нас он - герой, а их в 19-20-м году тысяч двадцать положил. И еще, немцы в 42-ом польских офицеров постреляли, а несознательные поляки до сих пор думают про нас. Вопросы есть?
Вопросов нет - "пше прашем".
Мне все эти комиссии и собеседования, которых впоследствии было еще много, напомнили сдачу "Ленинского зачета" на "почтовом ящике", где я работал до армии.
Не знаю уж, кому пришли в голову эти "зачеты", но время было такое, когда года пятилетки назывались "решающими, определяющими и завершающими", и человек, не сдавший "Ленинский зачет", человеком уже не считался.
Я, будучи (как студент-вечерник) секретарем комсомольской организации, автоматически попадал в комиссию по приему "Лен. зачета": секретарь партийной организации, предместкома, начальник цеха и я.
Нас специально готовили. Пришла какие-то дядьки и раздали вопросы-ответы.
Например, предместкома выучил назубок вопрос: "А что сейчас по материалам прессы происходит в Иране? Правильный ответ - "война".
А начальник цеха с третьего раза усвоил, что "вдохновитель и организатор Ленинского комсомола - В.И.Ленин".
И вот, в рабочее время заседает комиссия. Заходит здоровенная орясина, ставит рашпиль у стены и замирает в позе "руки в брюки".
Он не первый, и члены комиссии, уже проверившие свои знания три или четыре раза, чувствуют себя вольготно.
- Ну, - обращается к потолку предместкома, - что спросить-то тебя, Савельев? А вот, к примеру, как у нас сейчас дела в Иране? - и смотрит на всех орлом.
Пауза. Несчастный слесарь 6-ого разряда, который "заусенцы пальцем снимает", смотрит в пол виновато.
Предместкома победно еще раз всех оглядывает, забыл, что все в курсе ( в роль вошел ):
- Эх ты, дубина, - война! Ну, Александр Никифорыч, - разводит руками предместкома, - может вы хоть что спросите?
Это неожиданное "Вы" сбивает начальника цеха с панталыку: они вообще-то - "Сашка - Колька", но он собирается, некоторое время размышляет, потом глубокомысленно, с хитринкой:
- Ну вот, хотя бы это: кто явился организатором и вдохновителем Ленинского комсомола?
Бедный Савельев треплет полу своего синего халата. Начальник остальным подмигивает:
- Ну, кто явился ЛЕНИНСКОГО комсомола? Работяга тоже не дурак, понимает, что подсказывают, подобострастно отвечает:
- Дзержинский Ф.Э.
Вмешивается парторг, его в кабинете смежники с коньяком ждут, и говорит мягко:
- А как, Горелов, он у тебя работает? Начцеха авторитетно:
- Ну... норму выполняет. Парторг Савельеву:
- Ладно, иди.
Так вот, о Польше... Вообще эта страна останется в памяти навсегда, как первый поцелуй или первая свадьба. Пусть не самая заграничная "заграница", но зато первая.
Поселили нас сначала в гостинице "дом клопа" (на самом деле - "Дом хлопа", то есть дом колхозника), но на торжественном "чае" в нашем посольстве пришлось пожаловаться на неуважение к заслуженному ансамблю, и на следующий день мы въехали в шикарную гостиницу "Форум" с барами и рестораном, где по слухам вечерами происходил (прости господи) стриптиз.
Наконец, бросив чемодан и побрившись с горячей водой, я вышел в город.
Варшава. На каждом углу висят прозрачные ящики для пожертвований на ремонт и благоустройство города, кстати полные денег. Идет оживленная торговля всем, чем ни попадя, бойкие поляки останавливаются прямо на проезжей части, чтобы обсудить последнее выступление Леха Валенсы.
Обилие машин - в основном иномарок, обилие людей - в основном иностранцев. Только на третий день до нас дошло, что мы сами - иностранцы, и, проезжая по улицам на нашем автобусе, свежеиспеченные паны Зайцев, Макаревич и Капитановский уже смело орали из окна проходившим девушкам:
- Эй, красавицы! Идите к нам, к иностранцам!
Кто-то из наших сказал, копируя расхожий газетный штамп: "- типично польский пейзаж".
Было тепло, настроение хорошее, хотелось со всеми общаться.
Я еще в Москве подготовил несколько ловких ответов, могущих сбить с толку самого каверзного поляка, но ни о Буденном, ни о моем разводе никто так и не спросил.
Итак, мы были участниками фестиваля "альтернативной" музыки. Фестиваль назывался "Морковка-86", и устроители любезно пригласили группу из Союза. Только вот в компетентных органах никто точно не знал, что такое "альтернативная музыка", поэтому, чтобы не ударить в грязь лицом, решили все-таки послать "Машину времени".
Мы честно решили доказать всему миру, что можем составить альтернативу любой музыке, но позже эта уверенность была несколько поколеблена другими участниками фестиваля, находящими удовлетворение своих музыкальных амбиций в молчании перед микрофоном, в шуршании бумагой и в показывании голого зада.
Фестиваль проходил в огромном обветшавшем зале довоенной постройки, и первое, что обратило внимание при входе - это буквально сбивающий с ног запах анаши, которую покуривали сидящие на полу и на трибунах зрители.
Наше участие было запланировано на третий день; и два первых дня мы знакомились с искрометным искусством других участников из Канады, США, Бельгии и т.д.
Выходит на сцену человек с собакой и 20 минут "альтернативно" молчит или двое молодых людей из Бельгии бродят по сцене, заваленной обоями, постукивают в барабан и раздеваются до пояса снизу.
Может быть все это интересно и здорово, но уж больно непонятно, и мы, воспитанные на Кобзоне и Тухманове, несколько приуныли - что же показать?
Кутиков со свойственной ему прямотой требовал бросить жребий, кому показать полякам голую задницу, чтобы утереть нос всяким там зарвавшимся бельгийцам и канадцам, но благоразумный Андрей предложил ограничиться песнями.
И что самое интересное: зрители, измученные двухдневным шуршанием и молчанием, благосклонно выслушали "старый, добрый поворот", так что особенно шуршать и не пришлось.

БОЛГАРИЯ

На протяжении уже нескольких лет, как призрак мечты в тумане будущего, всплывала поездка в Америку.
Но, как и Ясону, для того чтобы добыть золотое руно, так и "Машине" для поездки в Штаты, по мнению начальства, нужно было совершить несколько подвигов.
Одним из этих подвигов была очень тяжелая поездка по Болгарии, а так как уже давно над группой дамокловым мечом висели гастроли в Афганистане, то мы и этому были роды.
Ничего особенно страшного в "Афганистане" не было, но очень не хотелось исполнять роль колхозной бригады.
Одни знакомые артисты, побывавшие том, рассказывали, что их привезли в поле при полном отсутствии электроэнергии и потребовали срочно "ставить концерт", а на робкие возражения, что гитары-то электрические, полковник (наверное, родной брат Рэкса) приказал сыграть "как-нибудь так".
Концерт им, конечно, пришлось отложить, но если бы мы попали в такую ситуацию, как-нибудь бы выкрутились. В крайнем случае Директор бы сляпал из подручных средств небольшую электростанцию.
В свое время моя двоюродная сестра, с которой мы вместе росли, вышла замуж за своего сокурсника по Ленинградскому политехническому институту - болгарина. И хотя, как известно, курица - не птица и т.д., у ее отца, морского офицера, были большие неприятности по службе.
С сестрой мы переписывались, и я узнавал о всяких подорожаниях и изменениях в нашей стране примерно за шесть месяцев до фактических событий, т.к. варианты сначала испытывались на Болгарии.
Самым популярным болгарским анекдотом того времени был такой: Тодор Живков на вопрос о том, зачем он в жаркую, солнечную погоду взял с собой зонт, ответил: "В Москве обещали дожди".
Болгарский маршрут был составлен настолько плотно, что свободное время отсутствовало начисто. За 14 дней - 13 городов. Но самое главное - мы везли с собой всю нашу многотонную аппаратуру, и, как всегда, из-за обычной экономии наша техническая группа, обслуживающая "аппарат", поехать не смогла.
Первые дни по старой "андеграундовой" привычке мы все набрасывались на погрузку-разгрузку, но очень скоро выяснилось, что у музыкантов после тяжестей дрожат руки и, конечно, пришлось их освободить.
В очередной роз пример трудового героизма показал Директор, который наплевал на московские связи, и, закатав стодолларовые брюки, с песнями ворочал двухсоткилограммовые колонки. Уже в Москве, похлопывая себя чуть выше ремня, он поделился, что похудел на 8 кг (я думаю, на два).
Я тоже быстро втянулся, что говорит о хорошей приспособляемости человека, и развлекал потом друзей тем, что разгибал подковы и рвал в клочья металлические рубли.
Распорядок дня был примерно такой:
9.00 - подъем и выезд в следующий город (200-400 км).
С 14 до 18 часов - разгрузка, распаковка, установка и настройка аппаратуры и инструментов.
С 18 до 21 (плюс-минус час) - концерт.
Далее - разборка, упаковка и погрузка.
Около полуночи - освежающий сон в местной гостинице.
В Болгарии "Машина" была уже довольно известна, некоторые песни стали шлягерами, и на первом концерте в Софии был переаншлаг.
Почти все концертные площадки были открытыми, а надо сказать, что я, лично, страшно не люблю работать на открытом воздухе, во-первых, потому, что постоянно не хватает мощности, чтобы хорошо озвучить большое пространство, а во-вторых, потому, что у нас с природой сложилась недобрая традиция - почти всегда идет дождь.
Вот и в Софии разверзлись хляби небесные, и на 4-ой песне мы, а в основном аппаратура, получили по полной программе: вечером из одного синтезатора вылили несколько литров воды, и он вышел из строя до конца гастролей. Надо было бы воспользоваться "опытом" Живкова и узнать заранее, какова погода в Москве.
Я прикрыл пульт крышкой и собственным телом и со стороны, наверное, был похож на один из фонтанов Петергофа, а когда сидящий рядом болгарский телевизионщик замерил небольшим прибором напряжение на корпусе пульта (220 вольт), стало совсем весело. Телевизионщик в своем дружеском расположении пошел еще дальше и рассказал забавную историю о том, как год назад на этой же площадке во время дождя выступала югославская группа и у них погиб звукорежиссер.
Подождав около полутора часов, концерт мы все-таки доиграли на следующий день в закрытом золе. Я вспоминаю об этом в общем-то рядовом случае только потому, что такого вселенского потопа не было ни до ни после болгарского концерта, и еще потому, что до конца поездки мне пришлось изображать тот самый перегоревший синтезатор, то есть звукоподражать из-за пульта в микрофончик: то шуметь прибоем, то петь птичками или налетать на зрителей порывами свежего летнего ветерка.

ГЕРМАНИЯ

Не опираюсь на точную хронологию, так как, например, в Германии "Машина" была шесть раз, вернее, семь (если считать двухдневную пароход-ную стоянку в гор. Любеке), поэтому собираю самые яркие впечатления. Итак, Германия. Точнее, тогда еще ГДР.
Ехали мы туда на поезде.
Насколько сильно "типично польский пейзаж" отличается от нашего, настолько "типично немецкий" - от польского. Неумолимо сказывается близость западной культуры.
Хочется писать банальности типа: "чистые, опрятные домики, ухоженные садики" и т.д., но что поделаешь, если действительно опрятные и ухоженные.
Германия была первой страной, где мы с размаху налетели на языковой барьер. И в Польше, и в Болгарии все хорошо понимали русский, и проблемы практически отсутствовали. Здесь же было очень трудно.
Вообще знакомство с иностранными языками обычно начинается в школе со стихов про мышку и с вранья про какую-то девочку, у которой "мама - доктор, а папа - рабочий", и у большинства, к сожалению, этим же и заканчивается, если, конечно, человек потом напрямую с языком дела не имеет.
Мои товарищи, да и я сам, учили в школе английский и заслушивались песнями "Битлз" и "Рол-линг Стоунз", а они, как известно, если и исполняли что-нибудь на языке Штирлица и Мюллера, то очень мало.
Так что мы были в основном англоговорящими, а как мучительно хотелось грохнуть в каком-нибудь баре кружкой о стойку и на безукоризненном "хох дойч" потребовать "повторить" или на худой конец толково объяснить заезжему провинциалу, как пройти к рейхстагу.
Мои познания в немецком ограничивались детскими воспоминаниями об игре в войну - "Хальт, хенде хох" - и одним небольшим фильмом про любовь, впоследствии обычно называемым порнухой. Там баба своему немецкому мужику все время говорила: " Шён! Дас ист фантастише унд сексуалише", а один раз даже: "Дас ист апетитлих". Мужик молчал как пень.
У меня на эти дела память хорошая, вот я в Германии и вворачивал где надо и где не надо.
А потом выучил "Гутен таг" и "Варум нихт".
Заходишь, к примеру, в магазин:
- Гутен таг, дас ист фантастише!
Они и радуются, как дети.
Или подходит к тебе на улице морда, говорит что-то долго и затейливо, а ты:
- Варум нихт?! - и пошел.
Чуть позже мне начало казаться, что немцы, кроме этих, и еще кое-какие слова употребляют.
Однажды зашли с Ефремовым в винный магазин посмотреть, что да как. За нами еще один мужик немецкий. На двери звоночек блямкнул, на звоночек из соседнего помещения фрау симпатичная вышла.
Мужик говорит:
- Битте, цвай фляшен.
А фрау ему - пакет. Он ей:
- Данке.
А она ему:
- Битте.
И оба улыбаются.
Мы с Валеркой стоим, делаем вид, что каждый день по нескольку раз такое видим.
Потом фрау к нам с длинной речью обратилась: дескать, чего надо?
Мы ей для солидности:
- Цвай фляшен.
Она подает две пузатые бутылки водки.
Пришлось денег дать. Зато на следующий день опять зашли посмотреть, а она сразу спрашивает:
- Цвай фляшен?
А мы думаем - чего уж тут:
- Цвай фляшен - и все дело!
В один из дней фестиваля (а это был опять фестиваль) по плану было посещение немецкой семьи.
К этому посещению все сильно готовились.
Немцы за два месяца до нашего прибытия у себя конкурс провели: кому такую честь оказать?
Надо было, чтобы из семьи кто-нибудь по-русски хоть чуть-чуть говорил, да и вообще, чтобы жили справно и могли перед высокими советскими гостями себя достойно показать. И еще было у меня сильное подозрение, что у них комиссии тоже предшествовали (ГДР же - недалеко от нас ушли); я даже представил себе такой вопрос:
- А скажите-ка нам, герр Тиман, какого числа в сентябре 1939 года мы на Польшу напали? Не знаете? Стыдно, а вдруг русские спросят.
Короче, построили нас в одну шеренгу: часть - из "Машины", часть - из других коллективов (в этом фестивале наших много участвовало). Хозяева ходят, выбирают. Очень похоже на картинку из учебника истории - "Рабовладельческий рынок в Риме".
Я очень хотел одному дядьке красномордому понравиться, вертелся перед ним и так и сяк, но он выбрал бабищу из Красноярского хора (их первых расхватали), а меня как неликвид подобрали совсем уж какие-то невзрачные.
Ну ничего, квартира у них четырехкомнатная, семья из пяти человек. За мной, оказывается, сыновья приходили, а папаша с мамашей дома готовились. У папаши лицо тоже довольно красное - я уж тут приободрился.
Нас-то до этого учили не плевать где попало и в скатерть не сморкаться, так что я - ни-ни, за весь вечер так нигде и не плюнул.
Оказалось, по-русски никто не понимает, как уж они отборочные туры прошли, не знаю.
Сажают за стол - честь по чести. Я собрал в кулак весь свой немецкий и заявляю:
- Дас ист фантастише унд апетитлих!
Мама чуть со стула не упала от неожиданности. Хорошо сидим. Действительно, все очень вкусно.
Через некоторое время взрослые сыновья и сама фрау начали проявлять признаки беспокойства. Пробовали пихать локтями папашу Гюнтера и пинать его под столом ногами. Наконец он достает фотографию Горбачева и бутылку шнапса (а это был у нас самый разгар антиалкогольной вакханалии) и делает такую вопросительную рожу, что мое решительное "Варум нихт!" прозвучало достаточно убедительно.
Тут начался полный "Фройндшафт". А когда Гюнтер разошелся и рассказал на пальцах, как его учили гопака танцевать, я смеялся добрых пять минут. Правда, было это в плену, ну да все равно.
Расставались мы со слезами. Они меня проводили и подарили на прощанье вымпел и книжку с пейзажами Германии, а я им - значок Ленина. В общем, все хорошо было, а на обратном пути попал я в автобус к "белоголовкам", к тому самому Красноярскому хору. У них женская часть ансамбля должна была быть исключительно блондинками (брюнетки соответственно перекрашивались), отсюда и прозвиже такое - "белоголовки".
Большинство из девушек тоже побывало в гостях, и два с половиной часа я наслаждался такими матерными частушками, что любо-дорого. Самая невинная была такая:
Я купила колбасу
И в карман положила.
Чем-то эта колбаса
Меня растревожила.
Я потом часто пел эту частушку знакомым девушкам. Реакция была самая разная: до 1988 года частушка вызывала улыбку, а позже (включая 92-й г.) - легкое недоверие, переходящее в злобу.
В конце поездки побывали в Берлине, посмотрели тамошние достопримечательности: монумент нашего воина с девочкой на руках в Трептов-парке, красивую улицу Унтер-ден-Линден, поляков, приезжающих на субботу-воскресенье торговать темными очками и помадой и, конечно же, знаменитую Берлинскую стену.
Совершенно дикое ощущение - знать, что буквально в 20 метрах от тебя проистекает какая-то другая разноцветная загадочная жизнь, от которой тебя охраняют пулеметы.
Западные немцы - тоже не дураки - никогда не упускали случая показать, "как у вас и как у них".
В те дни совсем рядом со стеной, на ступенях рейхстага они устроили грандиозный рок-концерт с участием европейских знаменитостей. И если за высокой стеной не было ничего видно, то слышно было очень хорошо.
Самая предприимчивая восточная молодежь забиралась на ближайшие здания и заглядывала через стену. Другие молодые люди просто слушали неподалеку и смотрели на этот глухой бетонный забор, пока он не рухнул под их испепеляющими взглядами в 90-м году, чему мы были почти свидетелями.
Это была так называемая поездка "по войскам", то есть концерты для наших военных, дислоцирующихся в ГДР.
Осень 1990 года. Немцы со страшной силой собираются объединяться. В городах, на улицах и в домах атмосфера надвигающегося праздника, ожидание чего-то небывалого, такого, о чем еще два-три года назад невозможно было и помыслить.
Неизбежные проблемы и трудности придут позже, а сейчас - настроение победы и радости.
Так, наверное, чувствовали себя наши родители в мае 1945 года, так чувствовал себя я 23-24 августа 1991-го.
Мы вообще довольно часто раньше выступали перед солдатами, а в Таманской и Кантемировской дивизиях - так просто регулярно, но дисциплина и порядок в наших частях в Германии были просто поразительными. Живописные военные городки, добротная еда, денежное содержание в марках - все это накладывало особыйзаграничный отпечаток.
Западники, собравшись объединяться, пошли очень далеко: тут и обмен марок один к одному, и замена товаров в магазинах, и выдача разных субсидий.
Все это коснулось и наших военных. Так, например, в Военном универмаге в одну ночь товары производства ГДР были заменены на западногерманские, а зарплата солдат и офицеров стала автоматически выплачиваться в бундесмарках.
Конечно, объединение Германий предусматривало полный вывод советских войск, который должен был быть оссуществлен поэтапно до 1994 года.
Наши военные разделились на два лагеря: на уезжающих скоро и на остающихся на сладких хлебах еще на какое-то время.
Согласитесь, что возможность даже для рядового солдата привезти со службы видеомагнитофон или японский телевизор чего-то стоит. Тут, кстати, и выяснился секрет дисциплины и порядка: в обычной армии за разного рода нарушения полагаются наряды, гауптвахта и т.д., а в Германии без разговоров отправляли дослуживать обратно с Союз, что, по мнению солдат, было хуже любой гауптвахты.
Даже в зале во время концертов была заметна дифференциация. Отъезжающие инстинктивно садились вместе и реагировали на музыку более бурно, как в последний раз.
Жили мы там в военных гостиницах, а иногда в свободных казармах, а однажды пришлось ночевать даже в изоляторе. Состав был такой, Директор, Подгородецкий, Ефремов и я.
Петя Подгородецкий, как все жизнерадостные полные люди, во сне заливался могучим храпом и имел в коллективе по этому поводу особые привилегии, как-то: отдельное помещение в гостинице и даже отдельную каюту на пароходе.
В этот раз такой возможности не было, и мы готовились к бессонной ночи.
Ефремов хмуро собирал около койки свою и чужую обувь, намереваясь использовать ее в качестве антихраповых снарядов, и смущенный Петька, который храпит не по злобе, а от природной радости, предложил пополнить арсенал своими кроссовками.
Наш Директор, неистощимая кладезь различных полезных и бесполезных сведений, посмеялся над наивными предосторожностями и прочитал целую лекцию о том, что с древних времен люди борются с храпом при помощи свиста. Оказывается, еще фараоны, услышав храп раба, сначала легонько посвистывали, а уж потом рубили гаду голову.
Я позволил себе пару критических замечаний, но Директор поклялся ужасной клятвой Гиппократа и забожился на фуфел, что мы сейчас сами все увидим. Несколько успокоенные, мы потушили свет.
Петр включился почти сразу, но на средней громкости, так что, если напрячься, можно было услышать стук падающей обуви. Когда кончились снаряды, Петька уже почти вышел на рабочий режим. Волшебный Директор похихикал торжествующе и стал насвистывать особым образом - так, наверное, проклятый преступник подзывал змею в рассказе Конан Дойля "Пестрая лента". Петька наддал еще. Тут Директор залился таким паровозным свистом, что, будь я Соловьем-разбойником, сразу бы пристал с вопросом, где он учился!
Наконец Петр Иванович достиг обычного уровня, и хотелось броситься к окну и пересчитать тяжелые танки, которые там вроде бы проходят. Директор все еще свистел, но все хорошее, к сожалению, быстро кончается. Его свист начал постепенно ослабевать, потом перешел в легкое постанывание и затем в тяжелый мужской храп уставшего гражданского человека.
Петька от неожиданности затих, видимо, прислушиваясь, облегченно вздохнул и радостно захрапел опять.
Уже под утро, вдосталь насладившись молодецкими звуками в стереорежиме, я вспомнил хороший солдатский способ: накинуть на морду храпящего военную портянку, - но ни у Ефремова, ни у меня портянки почему-то не нашлось.
***
После очередного концерта командиры той части, где мы работали, подошли поблагодарить и, посмеиваясь и подмигивая, предложили отужинать "чем бог послал".
Мы, конечно, после обычной сухомятки с радостью согласились.
Небольшой толпой с главным командиром впереди пошли по темному плацу, инстинктивно стараясь идти "в ногу", а жизнерадостный Директор все время забегал вперед и пытался накладывать взыскания на тех, кто недостаточно пропечатывал шаг. Наконец все остановились около освещенной двери с надписью "Столовая". Командир, стоя к двери спиной, произнес небольшую речь, в том смысле, что очень приятно, и театральным жестом распахнул створки.
Мы вошли в небольшое помещение с П-образным столом, перед которым помещался маленький солдатский оркестр, грянувший в ту же секунду музыку.
Если бы дело происходило в 19-м и мы были бы купцами, а оркестр - цыганами, то прозвучало бы, наверное: "К нам приехал, к нам приехал ансамбль московский дорогой!" А тут они играли всего лишь"Чардаш" композитора Монти. Вернее, "Чардаш" играл скрипач, а два электрических гитариста и барабанщика ему подыгрывали.
Скрипачом был молоденький узбек, и держал он своего "Страдивари" очень странно - по-турумбайски, то есть вертикально, как контрабас. Мы расселись.
Руководил столом командир полка, ему очень нравилась роль хлебосольного хозяина, и, надо сказать, у него хорошо получалось.
Обстановка была теплая и дружественная. На столе теснились немецкие мясные закуски, овощи, пиво и даже кое-что покрепче. Звучали тосты и здравицы в честь вечной и непоколебимой дружбы между "Машиной времени" и контингентом советских войск в Германии.
Потом пошли обычные военные вопросы: "Какие ваши дальнейшие творческие планы?" и "Вот вы поете, играете, а работаете где?"
Оркестр к этому времени уже закончил пятую интерпретацию "Чардаша" и ожидал знака командира, чтобы поразить наш слух в шестой раз.
Напрашивался скучный вывод, что репертуар ансамбля дальше "Чардаша" не распространяется или что командир полка - попросту венгр и дает выход своим националистическим настроениям.
Пришось срочно сделать несколько комплиментов исполнителям и дать хорошую оценку меценатству командира, не дающему солдатам зарывать в землю свои таланты.
Особенно все наши хвалили скрипача, способного сыграть виртуозную ьесу пять раз подряд и готового еще бог знает на что.
Командир, очень довольный своим статусом "слуги царю и отца солдатам", поднял тост за творчество и сказал, что у кого-кого, а у него в полку талант никогда не пропадет и что в то время, когда другие воины котлы чистили, он лично выделял талантливому узбеку по часу в неделю для занятий на скрипке, после чего тот, видимо, и выучил "Чардаш" Монти.
Было ясно, что наш меценат очень гордится своим узбеком, как помещик Троекуров - борзыми щенками, и, была бы его воля, оставил бы несчастного "Паганини" на сверхсрочную.
- Вы обратите внимание, как он скрипку держит, - говорил командир, любовно поглядывая на скрипача.
- Вам-то, гитаристам, не понять. Скрипку же обычно под подбородок суют. Но для этого нужна особая подушечка... Ну, давайте еще раз за музыку... так вот, дурак-прапорщик, которого я в Ташкент к узбекской матери послал, привез две пуховые подушки, поэтому наш Туфтанделиев теперь так без настоящей подушечки и играет... А ну, давай-ка за майора выпьем, большого специалиста в своем майорском деле. Это ведь он организовал вам возможность вкусить с нашего скудного солдатского пайка.
Выпили за майора, вкусили "с пайка". Командир спрашивает:
- Ну как вам наша жратва? У нас так каждый солдат питается.
Мы, конечно, одобрили Командир осмотрелся победоносно, но, видимо, в глазах Директора, вкушавшего в это время твердый немецкий сервелат, увидел легкое недоверие.
- Что, не верите?! Лень, - говорит майору, - приведи какого-нибудь.
Через пять минут майор привел низкорослого испуганного солдата. Командир уже успел поднять тосты за Джорджа Вашингтона, Джорджа Харрисона и Боя Джорджа и не совсем понял, зачем ему этот воин, но на всякий случай сказал:
- Что, попался?! Было очень жаль ни в чем не повинного рядового, и мы со всех сторон начали кричать, что очень верим в роскошное многообразие солдатского меню.
- А-а, точно вспомнил, - вскричал командир, - тут вот некоторые не верят, что ты каждый день все это ешь. Ведь ешь ведь? Ведь да?
Солдатик, пожиравший глазами жареную курицу, проглотил слюну и равнодушно ответил: - Так точно, товарищ полковник. Товарищ полковник торжествующе посмотрел почему-то на майора и указал солдату на свободный стул:
- Вижу: любишь своего командира, садись вот, поешь, только смотри у меня, морда, не пей!
Потом налил себе рюмку, махнул рукой:
- Да ладно, пей!
Чуть попозже сослуживцы отвели командира к жене, а мы с Директором, не покладая ног, забились в огненном "Чардаше".
***
Чем дальше мы забирались в глубь Германии, тем теплее и радушнее был прием. Почти каждый послеконцертный ужин превращался в настоящий банкет. Конечно, приезд группы вносил свежую струю в скучноватую все-таки повседневность военных городков, и все получали обоюдное удовольствие от вечернего общения.
Причем на каждом банкете обязательно задавался вопрос: "А где вы вчера выступали? Ах, у саперов! Ну и как вас принимали-кормили?"
Мы сначала-то благодарили и говорили, что очень все было хорошо, но, видя искреннее разочарование добрых офицеров, стали отвечать так: "Ну, вчера, честно говоря, было так себе, зато сегодня просто потрясающе".
И чем меньше мы восторгались предыдущей частью, тем большее удовольствие читалось на открытых и мужественых лицах наших теперешних хозяев.
Роль гостя вообще довольно трудна, а особенно у военных - попробуй-ка объясни, что ты с ног падаешь от усталости и мечтаешь только до койки добраться, и это людям, которые аж неделю готовились к встрече. Поначалу мы стойко выдерживали тосты, не отличавшиеся разнообразием ("За "Машину времени", на которой мы все росли"), но после того, как однажды поднялся уже крепко поддавший седой пятидесятилетний полковник, провозгласивший: "За "Машину времени", под которую я с детства развивался и взрослел", было решено изменить регламент.
В последующие вечера первым вставал Андрей, коротко упоминавший о том, что все присутствующие родились и, видимо, умрут под "Машину времени", затем благодарил хозяев, которые угощали нас значительно лучше, чем в предыдущем месте. Этим он совершенно выбивал почву из-под последующих тостов. Пить обычно бывало уже не за что, и мы скромно ужинали и валились спать.
Конечно, каждый офицер гордился и хвалил именно то подразделение, где он сейчас служит. Нам везде показывали всякие достопримечательности. В летном полку показали дом, где до и во время войны жил Геринг. Из подвала этого дома, оказывается, шел подземный ход аж до Берлина (то есть километров двести). На следующий день в танковой дивизии словоохотливый лейтенант, указывая на небольшое аккуратное озерцо, поведал, что через сложнейшую инженерную систему подземных озер фашистская подводная лодка, не всплывая на поверхность, могла дойти прямо до рейхстага.
У ракетчиков показывали дыру в земле, откуда начиналось подземное шоссе с четырехрядным движением до Берлина, а от саперов до Берлина можно было доехать подземным поездом.
В любой части можно было смело обратиться к первому встречному с вопросом, как раньше можно было скрытно добраться до Берлина, и тебя тут же вели показывать.
Я только диву давался хитрости и изобретательности фашистских инженеров. И ведь все это было построено для того, чтобы немецкая верхушка могла в последний момент свалить из осажденного города - кто на поезде, кто на четырех машинах в ряд, а кто и на подводной лодке.
Вот только как это они не предусмотрели (наверное, Штирлиц поработал): ведь выходы-то из всех этих подземно-подводных туннелей оказались прямо посередине различных советских воинских частей.
***
Наконец наступило 3 октября - день воссоединения. Уже с утра за пределами военного городка раздавались выстрелы петард и слышалась музыка духовых оркестров.
Караулы в наших частях были удвоены, а выход в город категорически запрещен: боялись провокаций.
Нам тоже не рекомендовалось шляться среди немцев, занятых воссоединением. Но как упустить такое событие?
Поближе к вечеру, изнуренные своей непричастности к этому празднику жизни, мы втроем решили все-таки прогуляться. Двое молодых офицеров, Володя и Слава, взялись нас сопровождать.
Собирались очень ответственно, как разведчики на задание. Скрупулезно проверялась одежда и обувь - не выдала бы наше советское происхождение. Слава и Володя, одетые, естественно, в гражданское, профессионально порекомендовали сдать Директору ордена и документы, что и было сделано.
Теперь наша группа имела совершенно заграничный вид, правда, некоторое опасение вызывали одинаковые короткие прически офицеров, но Слава сказал, что это не страшно, т.к. и в Германии тоже дураков полно.
Переговариваться было решено с помощью пальцев, дабы немцы нас по родному языку не признали и на радостях не убили.
Пробравшись сквозь дыру, имеющуюся в любой уважающей себя ограде, наша пятерка по-пластунски пересекла темный переулок и короткими перебежками сбросилась в сторону оживленной улицы.
И вот на обширную, залитую огнями площадь, вышли пятеро "немцев". Володька со Славкой изображали восточных, а мы - западных. Все держались за руки и через каждые 10 метров начинали молча остервенело брататься, чем сразу вызвали нездоровое любопытство окружающих.
Вокруг нас стала собираться небольшая толпа, которая неуклонно росла.
Испуганный Андрей начал нервно насвистывать гитлеровский марш "Хорст Вессель", а я вырвал у рядом стоявшей девушки цветок и со словами "Дас ист фантастише" грубо подарил его Славке. Не знаю уж, что он потом с ним делал.
Ситуацию разрядила врезавшаяся в толпу тележка со шнапсом и закусками, которой управлял не по-немецки пьяный дятел, и мы, схватив (читай "хватив") по стакану, благополучно разбрелись по площади.
Проходящий духовой оркестр оттеснил свободолюбивых офицеров, а мы, закаленные правилами поведения советских людей за границей, продолжали держаться настороженной злобной группкой.
Тележки с бесплатным шнапсом попадались все чаще и чаще, и через некоторое время мы уже свободно беседовали друг с другом на чистом немецком языке.
Вдалеке мелькали немецкие офицеры Славка и Володька, тоже, видимо, находившиеся в мультфильмовском состоянии "Щас спою". Наконец Вова, чей голос и музыкальный слух были получше, не выдержал напора и затянул "Выходила на берег Катрина, на высокий дас ист бережок".
Вокруг их мгновенно сомкнулось кольцо. Помочь мы им ничем не могли - пора было уносить ноги, но я, как Тарас Бульба, тайком присутствовавший на казни сына, решил все-таки пробраться поближе, чтобы рассказать потомкам об их геройском поведении.
"Русиш, русиш!" - слышалось кругом, потом толпа взревела, поднаперла, и несколько дюжих здоровяков уже схватили несчастных.
Боже, как их качали! Они подлетали в воздух то вместе, то поодиночке; Володька ухитрялся вытягиваться в полете и отдавать всем честь, а Славка просто орал победную боевую песню без слов.
Потом их отпустили и, отягощенных подарками и шнапсом, на случившейся машине с эскортом доставили прямо к той самой дырке в заборе, к которой и мы приплелись через полчаса усталые, но довольные.
Уезжали мы от наших военных, убежденные в полной боеготовности частей. Поездка оказалась интересной: удалось и других как следует посмотреть, и себя сильно показать.
Провожать нас пришли наши боевые товарищи - обер-лейтенанты Володя и Слава, а когда проходящий по плацу батальон в сто луженых глоток рванул "Новый поворот", у всех навернулись слезы.
Было немного грустно за остающихся. В скором времени им предстояло сменить уже ставший привычным порядок и комфорт на неизвестность, ожидавшую их в Союзе.
Ворота за нами закрывал солдат, хладнокровно евший банан, шкуркой от которого он еще долго махал вслед нашему автобусу.

контр страйк 1.6 бесплатно